Бывают у меня еще и халтуры, тоже выгодные. Это дальние рейсы, я на них подписываюсь с удовольствием – люблю путешествовать за рулем. Особенно, когда тебе еще и платят. А меня часто подряжают поехать куда-нибудь далеко, что-нибудь привезти или отвезти. Я оставляю свой ассенизатор на дядю Костю, нашего слесаря, он меня всегда рад подменить, и еду.
На этот раз я подрядился, по просьбе своего бывшего начальника по прошлой работе, съездить в Харьков за расходными материалами. Как он сказал – они швейкой занимаются. Сторговались, машинку эту я знал неплохо, ну и поехал. По дороге заехал на автовокзал, взять попутчика, если найдется. Подошел к кассам, где народа побольше, и стал спрашивать, кому в сторону Харькова надо. Тут же нашелся мужик, примерно моего возраста, до тридцати пяти, а больше желающих не нашлось.
О цене договорились, и поехали. Дорога так себе, ямы никак не позаделывают, но зато утренняя погодка шептала какие-то нежные слова, солнышко ласково пригревало левую щеку, и в целом настроение было стабильно приподнятое, хотелось думать о чем-нибудь приятном. Дальше, конечно, солнце начнет припекать, и поэтому этот утренний кайф будет непродолжительным, но это – неважно. И за то, что есть, спасибо.
Мой пассажир щурился, откинувшись на сиденье, и, видимо, тоже кайфовал. Я забыл сказать, что он, судя по его одежде, был попом. Или каким-то другим церковным чином, я в этом не разбираюсь. Коричневая одежда, или, как он позже ее назвал – облачение, борода, крест – здесь не перепутаешь. Таких попутчиков я еще не возил, поэтому и предвкушал что-то интересное – я слушать люблю больше, чем рассказывать.
Мой попутчик молча щурился и блаженно улыбался километров сорок, пока не увидел в одном селе зачуханную церквушку, и сказал:
– А я знаю священника этой церкви, отца Митрофания. Он дом себе уже построил, два этажа, большой. И забор очень красивый, дорогой. А церковь – рушится. Это неправильно. Люди все видят. Ты сначала церковь отстрой, а потом свое жилище. Священник ведь, не простой мирянин, надо жить с оглядкой. Всем надо жить с оглядкой, но священнику надо оглядываться и осматриваться особенно, ведь на него прихожане смотрят. А с кого они должны пример брать?
– А Вы где служите? – попы не работают, а служат, это я знал.
– Я дьякон, прихода у меня нет, я монастырь с благословения отца митрополита строю.
– Где строите?
– В Одессе, на спуске Короленко, если знаешь, где это.
– Знаю, конечно. Это же центр города! Вверху или внизу?
– Ближе к концу спуска. Да там здание уже есть. Его отремонтировать и благоустроить надо. А территория там хорошая – деревья старые – липы, акации. Благодать. Но средства на ремонт изыскивать надо мне, архиерейство не дает.
– Где же такие деньги изыскать можно? Они же на дороге не валяются. Мне шестьсот долларов на операцию жене надо было срочно, так я весь город обегал, пока нашел, где позычить. Так с отдачей позычить, а не на совсем. А так… Не знаю…
– Я был адвокатом до недавнего времени, помогал людям, некоторые разбогатели. Теперь их очередь помогать.
– Ну, не знаю. Я вот соседу помогал было. Он сам не справляется с хозяйством своим, рука одна у него повреждена. Так он часто меня по хозяйству, по винограднику помочь просил. Ну , я и помогал, когда мог. А потом перестал помогать, на работе завал был – со своим хозяйством не справлялся. Так он обиделся на меня, и не здоровается теперь. А с Пашкой, соседом нашим здоровается, потому, что Пашка ему никогда не помогал.
Мой попутчик посмеялся, и говорит:
– Это дело мирское, а здесь речь о спасении души идет.
Я не понял, что он имел в виду, но переспрашивать не стал.
– А адвокатом что, плохая работа? Языком ля-ля-ля, а денежки капают.
– Оно, конечно, так, правда не у каждого клиента есть денежки, но дело не в этом. Немало и состоятельных клиентов приходилось защищать, и у меня получалось, поэтому и были богатенькие клиенты. Заведомо проигрышные дела я не брал, результативность у меня была хорошая, они и тянулись ко мне. Особенно помогло мне в моей раскрутке – дело по растрате на трикотажной фабрике – все подзащитные, а их было трое, получили условные сроки, без всяких конфискаций. После этого я стал, можно сказать, популярным в полукриминальных кругах. Я уже выбирал клиентов, а не они меня.
А потом я выиграл одно дело, но дело такое, что лучше бы я его проиграл. Выгородил я одного серийного убийцу. Я верил ему. Он был такой убедительный и невинный, рассказывал много подробностей своей жизни, приводил в свою защиту такие аргументы, что у меня даже ни одного сомнения не зародилось. К процессу я готовился тщательно, как будто он мне родственник. Ну и защищал, как мог, и выиграл дело. Его освободили. А он, после того, как его выпустили, еще три убийства совершил, причем двое из них – девочки подростки. И после этого случая меня переклинило. Я перестал верить всем клиентам, без исключения. Даже явно порядочный мирянин приходит, гражданин, в смысле, и дело вроде как безобидное, а я ему не верю. Нет, думаю, дорогой, ты мне лапшу вешаешь, что-то ты не договариваешь. Главное, верить ему хочу, но не могу. Ну, и результаты по выигранным делам у меня стали ухудшатся из-за этой напасти. Я должен верить, что клиент не виноват, тогда и защитная линия сама собой вырисовывается. Не виноват в тяжелых преступлениях, – уточнил он.
Я показал поворот направо, поскольку стоял перед нами временный знак объезда, но мой попутчик замахал руками:
– Здесь объезжать не надо! Тут длинный объезд, а прямо – два квартала.
Я не люблю зря нарушать, но почему-то послушался, и не свернул.
– А если менты? – спрашиваю.
– А ты не останавливай. Я их перекрещу, и они отстанут. Я так всегда делаю.
Ментов, слава богу, не оказалось, и мы поехали дальше, но для себя я решил, что в следующий раз правила нарушать не буду – надо, все-таки, жить своей головой.
Через час остановились пообедать в дорожной столовой. За обедом мой попутчик накатил сто пятьдесят грамм, не забывая при этом несколько раз перекреститься, и опять разговорился.
– Кроме всего прочего, работал я и учеником слесаря – инструментальщика, но понял, что это не мое быстро. На стройке каменщиком работал, но тоже не долго. И мошенничеством занимался, кстати. И не мелким, а в организованной преступной группе. Такое мало кто делал, прости меня господи, грешное дело. Рассказать?
– Конечно, расскажите, ехать еще далеко. – Я к нему обращался на «вы», хотя он мне тыкал, при том , что разница в возрасте у нас была небольшая. Почему-то я не мог и не хотел ему тыкать.
– Дело было так. Поступал я со своим товарищем в МГУ, и оба мы провалили экзамены. Не прошли по конкурсу. Конкурсы тогда были большими, все хотели учиться. А домой, к родителям, ехать мы не хотели. Хотели пожить самостоятельно, тем более это Москва, а мы из провинции, нам все интересно. А был день рождения у одной моей знакомой девушки, которая мне нравилась, и к которой я, как тогда говорили, подбивал клинья, или, если литературно выражаясь, пытался ухаживать. Хотелось ей что-то подарить пооригинальнее, хотя денег и было мало, откуда им было взяться – работу мы еще только искали. Уже не абитуриенты, и не студенты, – безработные, короче говоря. Оказался я случайно тогда около магазина «Березка». Или не случайно, уже не помню. Вот где подарочный магазин, думаю. Зайти хотел – не пустили. Пропускали туда либо с валютой иностранной, либо с чеками, а у меня в кармане только рубли. Но делать все равно нечего было, решил потоптаться там, поузнавать, что к чему. Должен же быть какой- то способ там что-то купить обычному человеку.
Там я и познакомился с Матвеем, который меня втянул в свой аферный бизнес. Я его спросил, где можно купить чеки. Он мне и продал, у него они были. Когда продавал, заговорил со мной по английски – проверял, знаю ли я язык. А я его знал не плохо, и сумел поддержать разговор. Английский – это был мой конек, мне он легко давался, и я его учил. А главное, у меня мама была учительница английского, и она, видя мои способности, дома часто со мной на английском разговаривала, для практики.
Когда я вышел из магазина с покупками, он меня поджидал, и предложил обмыть покупку. Покупка была мелочной, по моим средствам, но он сказал, что угощает, и я, естественно, не отказался. Зашли мы в маленькое кафе с какой-то восточной кухней, он там был, по всему видать, своим человеком. Заказал обед, коньяк, десерт – по тем временам, для меня это было по-царски.
За обедом он расспрашивал меня подробно все обо мне, кто, что , откуда, куда, зачем, что дальше делать собираюсь. Я отвечал открыто, скрывать мне было нечего, и тем более коньячок язык развязывал, как и сейчас. Я ему рассказал, что домой ехать не хочу, буду искать работу.
– Можешь не искать, попробуй для начала у меня работать, может быть тебе подойдет.
– А зарплата какая будет? – беру сразу быка за рога, коньяк уже начал свою работу.
– Большая. Тебе такая и не снилась, если работы не испугаешься.
Встретились мы с ним через пару дней около той же «Березки», и стал он меня в курс дела вводить.
– Я, – говорит,- буду работать, а ты смотри, только не приближайся, чтобы не вспугнуть клиента.
Если в прошлый раз он был одет во все импортное – джинсы и прочее, то сейчас его наряд был поскромнее, все советское. И даже прическу изменил, волосы назад зачесал. Дождался он иностранца, выходящего из «Березки», и остановил его метрах в двадцати от магазина каким-то вопросом. То, что это был иностранец, было понятно не только по одежде, но и по каким-то другим, трудно уловимым, признакам. Я еще не находился достаточно близко, чтобы слышать их разговор, но обычно это звучало так, на английском:
– Извините, господин, разрешите задать Вам один вопрос, очень важный для меня? – И получив разрешение, продолжал, – Понимаете, в чем дело, я простой советский студент, учусь там-то, и сей час собрался жениться. Деньги у меня есть, я хочу сделать хорошую свадьбу, но в наших советских магазинах нет хороших вещей – платье для невесты, костюм для меня, обувь, и так далее. Наша легкая промышленность плохо работает. Такие хорошие вещи есть в магазине «Березка», но там за советские рубли ничего не купишь, нужна иностранная валюта. Если бы вы продали мне доллары, или какую-то другую иностранную валюту по коммерческому курсу, то я бы был Вам очень благодарен, и моя невеста тоже. Мы даже пригласим Вас на свадьбу.
– По какому курсу Вы готовы купить доллары?
– По двенадцать рублей за один доллар. Мне много не надо, пятьсот долларов будет достаточно. – Это была самая высокая цена за доллар на тот момент. Вообще-то, официально рубль тогда стоил девяносто центов, но черный рынок – это совсем другое. А рубли всем этим интуристам и командировочным всегда нужны, и выгоднее всего их купить по-черному. Клиент какое –то время прикидывает, стоит ли связываться, но жадность побеждает благоразумие.
– Хорошо, я могу продать вам четыреста долларов, поскольку у Вас свадьба, – и с этими словами достает из внутреннего кармана пиджака бумажник, и начинает отсчитывать доллары. Матвей делает тоже самое, только из своего бумажника достает рубли, и тоже их пересчитывает. Далее они протягивают друг другу деньги, иностранец пересчитывает, и недоуменно смотрит на Матвея, не зная еще, как реагировать. Тот смотрит на него невинными глазами , и протягивает руку для прощального рукопожатия, рассыпаясь в благодарностях:
– У нас так плохо работает легкая промышленность, и что бы мы делали, если бы не приезжие иностранцы. Даже не знаю, что бы мы делали. У Вас в Европе гораздо лучше, там много супермаркетов и фирменных магазинов, а у нас ничего этого нет. Вам..
– Вы неправильно посчитали, у Вас проблемы с арифметикой. Вы мне должны в двенадцать раз больше, это очень просто: четыреста умножить на двенадцать, а мы договаривались делать обмен по такому курсу, получится…
– Говорите, пожалуйста, потише, нас могут подслушать, а за валютные операции у нас дают пятнадцать лет тюрьмы! А наши тюрьмы – не американские, там очень плохо. Камеры по тридцать человек, каторжные работы. Оттуда трудно вернуться живым. – У его визави лицо стало похоже на большой помидор от притока крови, глаза расширились, и на скулах играли желваки. – Нам надо быть осторожными, вокруг нас много агентов КГБ, которые только и ждут нашего прокола. Я вам заплатил по курсу банка СССР, поэтому за это можно отделаться минимальным сроком. Здесь пока еще нет спекуляции, только обмен. И в этом наше с вами спасение! А пятнадцать лет – это очень много, трудно остаться живым! Поэтому я не могу себе позволить так рисковать вашей и своей свободой.
– Тогда я передумал, я не согласен на такой обмен! Вот ваши деньги, отдавайте мои и разойдемся!
– Тише, спрячьте деньги, я не хочу с вами в тюрьму! Вы здесь за одну минуту можете потерять свободу! Я уже не могу доставать бумажник, за нами следят. И что вы хотите, вы обменяли деньги по курсу банка СССР, разве это плохо? Наше государство знает, сколько стоит рубль! Это самая устойчивая валюта в мире! Это доллар США может шататься туда-сюда, но не рубль. Ладно, я пойду, а то на нас уже смотрят. Нельзя привлекать внимание. До свидания, приходите еще.
Матвей с дружелюбной улыбкой кивнул головой, развернулся, и ушел. Иностранец пошел было за ним, но сделав один шаг остановился, и простояв на этом месте с пол минуты, резко повернулся, и быстро пошел в ту сторону, в которую изначально направлялся.
Я не вполне понял смысл происшедшего. То, что иностранец остался недоволен, это понятно. Матвей его чем-то обидел. А чем именно – мне понятно не было. В то время про обмен валют нам, простым гражданам, ничего известно не было. По крайней мере таким молодым и не опытным, как я. Поэтому, я и попросил Матвея пояснить, что это было.
– Ну, чтобы ты понял, скажу тебе главное – пока ты тут прохлаждался в тенечке, я заработал денег. Столько, сколько ты можешь заработать за год, в хорошем случае. А то и больше. Я купил у нашего клиента доллары по цене девяносто копеек за один доллар, а теперь могу их легко продать по цене, скажем, одиннадцать рублей за тот же доллар. – Он удовлетворенно похлопал себя по карману. В это время к нему подошел мальчик, лет двенадцати, и Матвей засунул ему в карман зеленые бумажки, а тот куда-то побежал. Я не стал спрашивать Матвея, зачем он это сделал, хотя мне и было очень интересно. Позже я узнал, что валютчики, таким образом, избавлялись от улик – вся эта деятельность была незаконной, поэтому первым делом надо было обезопасить себя.
– А, что вы хотите предложить мне? Вы говорили про работу?
– Ты сносно говоришь по английски, и внешность у тебя подходящая для этого дела, достаточно неиспорченная. Думаю, что ты мог бы попробовать выходить на тротуар. То есть делать то, что делал я сейчас, но под моим чутким руководством. Если хочешь заработать.
– А сколько я буду зарабатывать?
– Тридцать процентов от выручки. И будешь под моим прикрытием. Ты, конечно, можешь и сам попробовать, но учти, что без прикрытия ты можешь сделать это только один раз, а следующий раз – лет через пять, после того, как откинешься с зоны.
– Что значит «откинешься»?
– Это значит, когда тебя выпустят. Валютные операции – это деятельность, запрещенная законом. Но, чтобы ты понимал, твой сегодняшний заработок был бы тысяча двести рублей – это и есть тридцать процентов. И еще ты должен понимать то, что мы без прикрытия не работаем.
– А кто вас прикрывает?
– Менты. Они много берут, но они и обеспечивают нашу безопасность. Я тебе рассказал уже много, учитывая, что эта информация закрытая. Ты еще можешь подумать, но болтать про то, о чем мы говорили – это рыть себе могилу, имей в виду.
Я обещал подумать, и думал два месяца. За это время я успел устроиться на завод учеником слесаря, понять, что это явно не мое, рассориться с мастером и вернуться к Матвею, который встретил меня без лишних вопросов, и взял на стажировку. Первый месяц я только следил за работой Матвея и двух его подопечных, таких же, как и я, только со стажем, учился у них, а так же выполнял мелкие поручения, типа отнеси-принеси. Один раз я был свидетелем скандала, который устроил китаец, не испугавшийся подкожных угроз Виктора, моего старшего коллеги, и пустившегося на поиски милиционера. Он быстро нашел мента из прикормленных, и тот потребовал от Виктора все вернуть, а Виктор долго извинялся за недоразумение, как он это называл, и в трусливом порыве раскаяния совал в руки китайцу лишние деньги, как штраф. Китаец деньги взял, и ушел. Виктор был доволен развязкой, ведь вся сила шантажа держалась на страхе клиента, а если клиент страх терял, то он моментально переходил на шантажиста – в этой паре всегда кто-то один боялся другого. Но такие случаи были крайне редкими, все потерпевшие хоть и чувствовали себя обворованными, и возмущались, но искать правду боялись, ведь на кону стояла свобода.
Где-то через месяц, наконец, состоялся и мой дебют на тротуаре, как говорил Матвей. Первой моей клиенткой была женщина средних лет из какой-то латиноамериканской страны, мулатка с жемчужними зубами и сексапильной внешностью. Когда дело у нас с ней дошло до развязки, и она поняла, что перед ней мошенник, она схватила меня за рубаху и стала звать полицию. Пришлось отдать ей деньги – перспектива пятнадцати лет тюрьмы эту женщину не испугала.
Матвей сказал, что я поступил правильно. В дальнейшем я к женщинам в работе относился насторожено, поскольку считал, что женщины часто бывают нелогичны в своих поступках.
Работал я под началом Матвея, самодеятельность была строго запрещена. Клиента назначал Матвей, у него была собственная система отбора. Мне, например, за то время, пока я у него работал, он женщин больше не назначал. Хватало и мужиков – их было больше, чем женщин. График работы был хаотичным, точнее графика не было как такового. По каким признакам Матвей назначал день и час работы для своих шустряков – известно было только ему одному. Бывало, работаешь три дня подряд, а потом неделю не работаешь, а бывало – строго через день. Или – работаешь два раза в день, что было редкостью, а кто-то из твоих коллег прогуливается без дела. Если район патрулировала неприкормленная милиция – не работали, или работали у другого магазина, где были свои менты.
Мне было тогда шестнадцать лет, и к опасности я относился легкомысленно, что свойственно молодым. А статьи за валютные операции тогда были очень серьезными, было чего бояться. Но страх ко мне стал подкрадываться не сразу, и не благодаря изучению уголовного кодекса. Мне стала периодически сниться та мулатка, которая держала меня за рубаху. Она была ярко накрашена – ярче чем в жизни, разухабисто. Держала меня за рубаху, как котенка, улыбалась во весь рот, демонстрируя жемчуг зубов, и тянула меня вперед, пританцовывая. А впереди была какая-то пропасть, которую в первуй раз не было видно вообще, но с каждым следующим сном она становилась все более явственной, и приближалась. Поначалу я не обращал на этот сон внимание, но, чем дальше, тем больше, он меня стал сначала беспокоить, а потом перерастать в неопределенный, по началу, страх.
Тем не менее я жил весело и широко. Мне часто не удавалось соблюдать конспирпцию, то есть жить скромно, как положенно советскому человеку, и как настойчиво предписывал Матвей. Девушка, с которой я жил, из скромной Наташки превратилась в Натали, и ей уже не хотелось ужинать дома, а тянула она меня в рестораны подороже, и мне самому, надо сказать, это нравилось. Она знала по именам всех московских фарцовщиков, знала все западные модные бренды, которые не сходили у нее с языка, кстати и некстати:
- Встретила на Арбате Эленку, в «Лэви Штраус» каких-то древних, предлагала билеты в «Большой», а сама каким – то «Шипром» воняет.
- Так ты билеты взяла?
- Кто сейчас ходит в этот «Большой», мне Сашка Рыжий обещал билеты на «Аквариум», на меня и на тебя, они в сельском клубе лабать будут. – Или:
- Хиляла сегодня по Бродвею, хотела котлы тебе присмотреть, а утюг с таким фейсом попался, что я сразу скипнула.
Вообще, ничего не предвещало провала, вроде бы все шло по накатанной дорожке, иностранцы, как и прежде катали желваки, но полицию, на наше счастье, не искали, деньги мы зарабатывали дурные, по тем временам. Моя Наташка уже искала, где можно купить с рук «Волгу» – «Жигули» для нее – это «отстой».
Но последний сон, после которого я решил завязать с этим ремеслом, вогнал меня в холодный пот. Меня моя латиноамериканская визави уже не тянула к пропасти за рубашку, а толкала в спину, а носки моих импортных кроссовок уже находились над пропастью. Проснулся я с криком, разбудив тем самым Наташку. Перед пробуждением, во сне, я успел схватиться за ветку какого-то дерева, и удержался.
Наташка, к моему удивлению, отнеслась к этому серьезно, и посоветовала мне взять отпуск, что я и сделал, отпросившись на следующий день у Матвея.
Было только начало весны, но в Ялте уже было тепло. Это была моя первая поездка в Крым, для нас с Наташкой это было открытием. Она тоже, как оказалось, была очень впечатлительной девочкой, и мы провели эту поездку, как свадебное путешествие, хотя мы и не были женаты. Если бы мы попали в Крым в курортный сезон по путевке, то, может быть, мы кроме пляжа ничего и не увидели бы, но для купания море еще было холодное, и мы нажимали на экскурсии, объездили все достопримечательности Крыма, весь Крым, и он произвел на нас большое впечатление. Не зря за Крым воюют всю историю.
Сон, хоть и отличался немного по содержанию от всех предыдущих, не произвел бы на меня такого решающего факта, если бы не одно обстоятельство. Надо сказать, что все сны из этой серии были у меня очень подробными; и цветными, и запоминались в деталях, и повторялись с теми же пейзажами и мелкими подробностями. Мне до этого сны почти что не снились, а те, что снились, они были какими-то размытыми. А эти, серийные сны, были с массой подробностей, про которые я мог долго рассказывать. И ветка дерева, и обрыв, и пейзаж за обрывом отпечатались у меня в мозге.
У меня по спине забегали мурашки, когда именно этот пейзаж я увидел с обрыва около караимской крепости. Такой же обрыв, почти отвесный, тот же пейзаж, то же дерево, за ветку которого я успел удержаться, и белая дворняжка, на которую я во сне не обратил внимание, но сейчас увидел ее возле реального дерева и вспомнил, что она там была. Последнее меня особенно озадачило – я глупо задумывался о том, откуда эта собака взялась – она знала, когда я приду, или ждала меня около этого дерева постоянно.
Этот пейзаж, каким-то чудесным образом из сна перевалившийся в реальность, поставил точку на моей криминальной деятельности. Я решил с этим покончить, резко и безвозвратно. И даже сказал своей Наташке, что в Москву уже не поеду, а поеду в Ленинград. Наташка, конечно, была шокирована моим, как ей казалось, спонтанным решением, и сначала не поверила, что я все это говорю всерьез, и стала искать аргументы против моего решения, которое явно шло вразрез с ее материальным благополучием, покоившимся на моих крутых зароботках. Да что там говорить, я и сам понимал, что таких заработков у меня больше не будет никогда, ведь в то время о законном предпринимательстве никто еще не мечтал.
Но как можно объяснить кому-то, что тебя испугал какой-то материализовавшийся из собственных снов пейзаж? Ну и что? Да ничего! Или, как объяснить, что ты не слетел в пропасть только потому, что успел зацепиться за какую-то ветку! Это же все во сне! Мало ли, что может присниться. Собака какая-то – мало собак, что ли?
Но я решил довериться своей интуиции твердо. И считаю это решение одним из самых трудных и главных в своей жизни. Потому, что я узнал, что через примерно пол года моих коллег по тротуарному бизнесу милиция взяла с поличным, и суд приговорил их, каждого, к семи годам, не знаю уж какого режима. Матвею удалось, по разговорам, как-то ускользнуть, не знаю как. Может быть он откупился, может прятался – трудно сказать. С его деньгами и связями можно было и документы фальшивые сделать, и место жительства легко поменять.
А я в Москву заехал, что называется, за вещами, скоро уехал в Ленинград, но так больше и не вернулся. Поступил в Ленинграде на юридический, там конкурсы поменьше были, чем в МГУ, а распределился в Одессу. Натаха обещала тоже перебраться ко мне, но так и застряла в Москве. Слышал потом, что нашла себе какого-то фарцовщика. Как простой советский человек, на зарплату, она уже жить не могла.
За окном мелькали однообразные пейзажи зеленых и желтых полей и длинных лесопосадок, солнце уже было высоко, и нагревало микроавтобус, в котором кондиционер, конечно, отсутствовал – не с нашим цыганским счастьем кататься в прохладных салонах. Мой пассажир умолк, видимо воспоминания ему самому разбередили душу. Да и я, вместе с ним, задумался на тему удачи и интуиции – что это, ведь не случайность же? Явно не случайность. А кто тогда устроил такое кино – обрыв, дерево, собака и прочее запугивание? Только не рассказывайте мне то, чему нас учили в школе – типа, сознание, подсознание, кора, подкорка – бред. Это для дураков, что бы их запутать окончательно, и не дать им поумнеть. Я так думаю, что пацану, в смысле моему пассажиру нынешнему, помог его ангел. А что? На то они и ангелы, что бы нам, людям, помогать. Кто-то скажет, что никаких ангелов не бывает. А я так думаю, что если бы их в природе не было, то лично я уже в ящик сыграл бы несколько раз. Сейчас об этом рассказывать не буду, и так история затянулась, но, может быть, в другой раз расскажу, и вы офигенеете. И скажете, что я прав.И работа у наших ангелов, я так думаю, не из легких. Кропотливая работа.